Фёдор Кузьмич, тяжело припадая на больную ногу, отошёл на пару шагов от забора, окинул критическим взглядом свою работу. По-хорошему, менять бы штакетник-то. Сколько уж ремонтирует его, давно бы новый можно было сделать. Да жалко. Его ж отец ставил, ещё до революции дело было. Фёдор тогда босоногим пацанёнком бегал.

Он снова подошёл, любовно погладил шершавую перекладину. Старый, ветхий и рябой от частых ремонтов, забор ветшал, но держался. Фёдор вздохнул. Латай, не латай, — всё одно — сыпется. Придётся вскорости менять. Да вот только сил совсем нет. Где ж их взять, силы-то. И нога, окаянная, последнее время покоя не даёт, — ноет и ноет.

Фёдор пристроил молоток в сарае и поковылял к дому. На лавочке, перед входом в сени, сидела соседская девчушка. Две куцые косички, простенькое платьишко, худенькие, точно веточки, руки и смиренно сложенные на коленях ладошки. А глаза большие, васильковые, ясные, совсем недетские — смотрят на Фёдора с надеждой. И в этих синих глубинах, на самом дне, ярким огнём горит решимость. Тоже совсем недетская.

Варя, дочь тракториста Захара Ивлева, прибегала почти каждый день. Хорошая девчушка, добрая. Да только неприкаянная душа. Рано без матери осталась, ещё и четырёх годков не было. Захар-то вскоре снова женился. Оно и понятно, кто ж осудит. Одному тяжело ребёнка растить. Хотел, чтоб у дочки мать была. Да только новая жена, Софья, Варю так и не полюбила. Ни слова ласкового не скажет, не приласкает. А как своих детей родила, так Варя и вовсе вроде как лишняя стала.

К Фёдору девочка стала приходить, когда он ещё фельдшером работал. Она тогда только-только в школу пошла. Зайдёт, сядет на скамеечку в углу и сидит тихонечко. Смотрит, слушает. Другие девчонки по дворам носятся, а эта сидит и книжки медицинские листает. Фёдор никогда не прогонял её, жалко было девчушку. Да и её интерес к врачебному делу, так рано проявившийся в ней, хотелось поддержать. Фёдор давал ей баночки с лекарствами в шкаф раскладывать, бинты мотать, объяснял назначение инструментов. Она слушала, и глаза её сияли.

Два года назад, как Фёдор ушёл на пенсию, Варя стала домой к нему прибегать пару раз в неделю. Знает, что он с ногой-то мается, так она то полы выметет, то щей наварит. Даром, что десять лет ей всего, а хозяйка хорошая. Фёдор поначалу сопротивлялся, ругал её, но шустрая пигалица прибегала, когда его дома нет. Управится, накроет на стол и сидит ждёт его. А рядом книжка лежит. Медицинский справочник. Вот выберет она из него какую-нибудь болезнь, а Фёдор рассказывает — о симптомах и диагностике, о лечении, о случаях из практики. Так и повелось у них. За эти годы Фёдор привык к Варе, как-то душой прикипел. Ни детей, ни внуков своих у него не было, любимая жена Аннушка ещё в сорок пятом умерла, а он так больше и не женился. Вот Варя теперь ему на старости лет вроде как заместо внучки и была. Встретились два одиночества.

А в начале этого лета она стала просить учить её врачебному делу. Притащила невесть откуда учебник по анатомии, разложила на столе тетрадки, ручку. «Учи меня, — говорит, — дед Кузьмич, вырасту — врачом буду». Фёдор малость растерялся тогда, прикрикнул и из избы сгоряча погнал её. Но не больно-то она испугалась. Стала ходить каждый день. Придёт и сидит вот так, глазищами своими смотрит, умоляет.

Он вздохнул.

— Пойдём в дом, Варвара.

А ей повторять и не требовалось! Вон как вскочила, и стрелой юркнула в сени. Фёдор вошёл в избу, хромая, прошёл на кухню.

— Садись за стол. Сейчас чай пить будем.

— Я помогу, дед Кузьмич, — Варя проворно запорхала по горнице, поставила кружки на стол, налила варенье в вазочку.

Пока пили чай, она хоть и молчала, но на Фёдора посматривала с интересом и этой своей затаённой надеждой. Он отставил кружку, посмотрел в упор. Взгляд из-под кустистых бровей был тяжёл и суров. Варя поёжилась, но глаз не отвела.

— Ты, как я посмотрю, упёртая, Варвара. Не отстанешь ведь от меня, а?

— Не отстану, дед Кузьмич. Можешь гнать меня, а я снова буду приходить. Каждый день буду!

— Ишь, смелая какая, — усмехнулся Фёдор, — Ну-ну.

— Ну, так что, дед Кузьмич, станешь учить меня?

— А ежели батя твой прознает? Не боишься, что уши-то надерёт? И тебе, и мне достанется.

— А мы не скажем ему! Папка домой только вечером приходит, а я к тебе после школы прибегать стану. А Софье до меня совсем дела нет, она и рада будет, что меня не видит. Лишь бы по дому всё успевала, а по дому я управляюсь быстро, я шустрая.

Варя широко улыбнулась ясной, счастливой улыбкой, и у Фёдора сжалось сердце. И ведь права девчонка, растёт как сирота, при живом-то отце. Он снова тяжело вздохнул.

— Ты бы подросла чуток, Варвара. Школу окончишь, в институт медицинский пойдёшь, там тебя и научат всему.

— В медицинский я и так пойду. А ты меня сейчас учи, дед Кузьмич. Мне очень надо!

Она была так трогательно серьёзна, эта настырная девчушка, что Фёдор невольно улыбнулся.

— И каким врачом хочешь стать-то, Варвара?

— Я, деда, как ты, — хирургом буду.

— Ну что ж, хирургом — это хорошо, — уже не пряча улыбку, смягчился Фёдор, — Ну а сейчас-то тебе зачем?

— Мне очень надо, — упрямо повторила Варя. И ободрённая его улыбкой, она подошла к нему, обхватила ручонками, прижалась к боку, умоляюще заглянула в глаза.

— Пожалуйста, дед Кузьмич! Я уже и травки выучила. Знаешь, сколько! Я у бабки Маланьи справочник трав нашла, все-все выучила! Я тебе какую хочешь травку назову! Я буду прилежно учиться, буду слушаться тебя во всём! И по хозяйству всё-всё стану делать.

— Ну, вот ещё чего удумала, — смутился Фёдор. Он разомкнул её руки, тяжело поднялся со стула.

— Ладно, Варвара, приходи завтра. Только запомни. Спрашивать с тебя буду, как со взрослой. Станешь жаловаться и ныть — прогоню.

Варвара просияла.

— Не стану, дед Кузьмич, вот увидишь!

Она обняла Фёдора, а потом, несмотря на его протесты, побежала мыть посуду.

* * *

Вот так нежданно у Фёдора Кузьмича появилась ученица. Поначалу он никак не мог привыкнуть. Принимался что-то рассказывать, объяснять привычным, и, как ему казалось, простым языком, а Варя не понимает, переспрашивает, или не успевает записать. Фёдор злился, бывало, прикрикнет на ученицу, а та съёжится вся и молчит. Только глаза свои синие на него таращит. А в них упрямая решимость и ни капли страха.

Постепенно пообвыклись. Варя способной ученицей оказалась. И любознательной. Всё выспрашивала, всё-то ей было интересно. Неожиданно уроки увлекли и самого Фёдора. Его одинокая тоскливая жизнь преобразилась. Он и сам не заметил, в какой момент всё переменилось. Казалось, ещё совсем недавно злился на себя, что поддался на уговоры упрямой девчонки, и тяготился своим обещанием, и боялся этих уроков. А потом вдруг втянулся. И стало интересно. Жизнь словно заиграла яркими красками и обрела смысл. Фёдор порой ловил себя на том, что ждёт Варю, после обеда поглядывает в окно или прислушивается к скрипу половиц в сенях. К урокам заранее стал готовиться. И даже выписал из города пару новых книг, когда понял, что не все его пособия сейчас подходят для Варвары.

Прошли месяцы, прежде чем уроки стали приносить радость и удовольствие обоим. Варваре было тяжело, но она терпела и упорно вникала в премудрости трудной, совсем недетской науки. Фёдор только диву давался её терпению и силе характера.

Ежедневные походы Вари к старику не остались незамеченными. Сначала соседи заприметили, что девочка каждый день стала захаживать к Кузьмичу, а потом и Софья. Разразился скандал. Мачеха кричала, что Варя отлынивает от домашней работы, обзывала бездельницей и грозилась запереть её под замок. На следующий вечер Фёдор пришёл к Захару на разговор. Варя понимала, что об уроках по медицине отцу придётся рассказать, и очень боялась, что он запретит ей заниматься.

Разговаривали в сенках. Варя с несчастным видом сидела под дверью и с замиранием сердца прислушивалась к каждому звуку, а Софья злобно зыркала на неё из кухни. О чём уж там говорили мужчины, Варя так и не узнала, но продолжать занятия отец разрешил. Софья попыталась было воспротивиться, но Захар быстро приструнил её и велел поменьше нагружать Варю домашней работой, чтобы у неё хватало времени и на школу, и на занятия. Софья злилась, порой кричала, но соваться к Варе не решалась.

Вот так, невольно благодаря мачехе, Варя получила не только отцовское одобрение, но и его защиту. По шажочку, месяц за месяцем, она постигала азы медицины. Постепенно уроки становились дольше, темы сложнее. Через год после начала занятий Варя впервые попросила взять почитать домой одну из книг по медицине из библиотеки Фёдора. Он открыл большой книжный шкаф, забитый книгами от пола до потолка, выбрал одну и дал Варе. Через неделю она принесла её обратно и попросила ещё. Фёдор наблюдал за своей ученицей с удовольствием и какой-то затаённой гордостью. Он вдруг понял, что эта девочка действительно станет врачом. И не рядовым, а одним из лучших хирургов страны. Уже сейчас, в свои очень юные годы, она упорно и верно шла по пути своего призвания, который безошибочно почувствовала в себе так рано. И этот удивительный дар, эта Божья искорка разгоралась ярким огнём, раскрываясь настоящим, уникальным талантом. А Фёдор с затаённой радостью подумал о том, что ему посчастливилось стоять у истоков этого таланта. И когда Варя вернула ему вторую книгу, прочитанную от корки до корки, Фёдор открыл перед ней книжный шкаф и разрешил пользоваться своей библиотекой безраздельно.

Вот тогда-то, среди книг, на самой нижней полке, Варя и обнаружила Библию. Старая, в потрёпанном кожаном переплёте, она досталась Фёдору ещё от его бабки. Словно чувствуя ценность древней книги, девочка бережно взяла её в руки.

— Это же Библия, — прошептала она, — Ты что, дед Кузьмич, в Бога веришь?

Фёдор улыбнулся.

— Когда-то у меня и выбора-то не было. Дед мой священником был, в церкви служил. И отца моего верующим воспитал, и меня. Мы тогда по-другому и не умели. Все веровали, все на службу ходили. Вот и я с младых ногтей приучен.

— А потом?

— И потом. А как не веровать, Варенька, я ж всю войну прошёл. А там без веры никак, порой только она и спасает. Я, ты знаешь, ни одну операцию без молитвы не начинал. Бывало, по несколько суток кряду оперировал, особенно когда бои тяжёлые шли. Почти без сна и отдыха. Кажись, и на ногах-то стоять уже не можешь, и знаешь, что надо выдюжить. Вот так помолишься, попросишь Бога-то помочь, и будто из ниоткуда силы берутся, и всё спорится.

Варя задумалась, в синих глазах её непролитыми слезами сверкнула грусть, тонкие пальчики перебирали страницы книги.

— Деда, а у меня мама тоже верующая была, я помню. Она на ночь мне сказки читала, а я закрывала глаза и слушала. Мне нравился её голос. Мама думала, что я заснула, и после сказки молилась. Я никому не рассказывала об этом, даже папе. Он думает, что я и не помню маму. А я и правда почти не помню, а вот как она молилась — помню.

— А сама-то ты веруешь, Варя?

— Я не знаю, — ответила она. Глаза смотрели строго и немного тревожно, и Фёдор в очередной раз поразился тому, насколько недетский у неё взгляд. А потом она вдруг попросила:

— Дед Кузьмич, а научи меня тоже верить и молиться.

И положила перед ним Библию.

* * *

Шло время. Год, второй, третий. Шило, как говорится, в мешке не утаишь, и в деревне, конечно, все знали о том, что Кузьмич обучает Варю лекарскому делу. Поначалу над ней посмеивались. Но Варя на насмешки особо внимания не обращала, продолжала учиться. Бывало, конечно, что и обижали шибко.

— Ты, Варвара, во внимание-то не бери, — говорил ей тогда Фёдор, — Люди-то горазды языками чесать. А уж зависть и злоба завсегда наперёд их бежит. А ты знай своё делай. Дело-то твоё богоугодное да правое. Учись шибче держать удар.

Но пришло время, когда и насмешки прекратились. Однажды соседский мальчишка Вовка упал с велосипеда и рассёк руку о камень. Фельдшер Дмитрий Михайлович в тот день уехал в соседнюю деревню на вызов, и Вовка прибежал к Варе. Рана глубокая, кровь льётся, Вовка от страха орёт на всю деревню. Варя рану промыла, обработала и перевязала. Дмитрий Михайлович, когда вернулся, работу её похвалил и прилюдно объявил благодарность.

С тех пор смеяться над Варей перестали. Ребятишки забегали к ней со своими боевыми ранами — ссадинами, синяками, царапинами. А потом и деревенские бабы стали захаживать — кому давление померить, кому укол поставить. А Дмитрий Михайлович иногда брал Варю с собой на обход больных или звал помочь ему в кабинете.

* * *

Тот год выдался особенно тяжёлым. Зима была долгая, лютая. Морозы стояли трескучие, избы топили и днём, и ночью. Охотники жаловались, что зверья в лесу совсем нет, и даже зайца трудно сыскать. А к концу зимы из тайги пришли волки. Голод гнал их всё ближе к человеческому жилью. Близко к деревне пока не подходили, но по лесу за деревней рыскали и по ночам выли так, что жуть брала. Деревня погрузилась в тревожное ожидание весны, надеясь, что с приходом оттепели и стая вернётся в тайгу. Люди на ночь закрывали весь скот, и даже собак забирали в избы. Лишний раз в лес не ходили, да и по темноте из домов старались не выходить.

Варя заканчивала школу. Всё так же каждый день приходила она к Фёдору Кузьмичу. Он тяжело ходил, нога с каждым годом беспокоила его всё больше. Зрение сильно упало, а сердце всё чаще давало о себе знать ноющей болью в груди. Варя прибирала в избе, готовила ему обед, топила печь, читала вслух Библию. Этот год уроки Фёдор уже не проводил. Теперь Варя сама готовилась к поступлению в институт.

* * *

Как-то уже на исходе марта фельдшера Дмитрия Михайловича вызвали в соседнюю деревню. Местный их врач уехал в город, а у председателя дочка годовалая заболела, нужна была неотложная помощь.

Дмитрий Михайлович вечером возвращался обратно. Когда до деревни оставалось совсем немного, заглохла машина. Дмитрий самостоятельно завести не смог, к тому же начало темнеть, и тогда он решил идти за подмогой. И вот тут-то, уже на самых подступах к деревне, на него напали два волка. Одного врач смог подстрелить, а второго не успел. Благо, деревенские мужики услышали выстрелы и поспешили на помощь. Но фельдшеру здорово досталось. Когда его довезли до деревни, он был уже без сознания. Казалось, на нём места живого нет. Разорванный почти в клочья тулуп пропитался кровью.

К фельдшерскому пункту бежала, казалось, вся деревня. Варя, запыхавшаяся, в распахнутой шубе и без косынки, стрелой взлетела по ступенькам, распахнула дверь. Следом, тяжело дыша, торопливо поднимался Фёдор Кузьмич. Фельдшер без сознания и весь в крови лежал на кушетке. Правая рука выше локтя туго перетянута ремнём, из страшной рваной раны тоненькой струйкой сочится кровь, капает на пол. Рядом грудой лохмотьев брошен окровавленный тулуп. Вокруг столпились растерянные мужики. Варя скинула шубу.

— Разденьте его, быстро! — велела она, поспешно надевая медицинский халат, — Возьмите ножницы, режьте свитер, руку старайтесь не трогать. Когда наложили жгут?

— Да минут пятнадцать прошло, не больше, — ответил Илья Сергеевич, директор школы, — Когда мы подъехали, волк ему руку драл. Волка сразу пристрелили и оттащили. Михалыч весь в крови, тулуп стянул, а из руки кровь фонтаном хлещет. Он мне сам сказал, как и где перетянуть, а потом и отключился. Ну, мы его скоренько в машину и сюда.

Варя, пока слушала, убрала волосы, вымыла руки. Быстро осмотрела пострадавшего.

Фёдор Кузьмич тяжело опустился на лавку в углу.

— Илья Сергеевич, срочно звоните в район, вызывайте доктора. Множественные раны лица и рук, рваная рана левого предплечья, повреждена артерия. Состояние критическое.

Он кивнул и поспешно ушёл.

— Выйдите все, — велела Варя.

Мужики молча вышли, закрыли за собой дверь. Варя с Фёдором остались вдвоём.

— Что будем делать, Фёдор Кузьмич? Разрыв артерии. Врач не успеет.

Варя, бледная и сосредоточенная, широко раскрытыми глазами смотрела на своего учителя.

— Не успеет, Варвара. Это в самом лучшем случае два часа. А здесь счёт на минуты. Оперировать тебе придётся.

Варя побледнела ещё больше.

— Да ты что, Фёдор Кузьмич!

— Больше некому. Куда мне с моим зрением! А у тебя глазки зоркие, руки верные. Не бойся, я рядом, всё буду говорить, направлять. А ты будешь моими глазами и руками. Решайся, девочка. Жгут пора снимать. Нет времени.

Фёдор встал, достал второй халат из шкафа, надел, вымыл руки. Он знал, какое решение примет Варя.

В воздухе остро пахло спиртом, ослепительно ярко горел свет.

Они стояли друг напротив друга, по обе стороны высокой медицинской кушетки. Учитель и его юная ученица. Тонкие девичьи руки, затянутые в стерильные перчатки, маска на лице и огромные синие глаза. Её первая в жизни операция.

Он как точное её отражение. Согнутые в локтях руки в перчатках, маска. И мудрые, повидавшие так много в своей жизни, глаза. За его плечами сотни операций. И он уверен в своей ученице гораздо больше, чем она сама.

— Не бойся, Варенька. Ты главное помни, что не твоя это воля, а Божья. Он дал тебе этот дар, Он и будет тебя вести. Он, может, и привёл тебя ко мне когда-то, чтобы сегодня ты смогла спасти эту жизнь. Всё получится с Божьей помощью, Варенька. Помнишь, как я тебя учил?

Варя кивнула.

— Молись, деда, — хрипло, но уверенно сказала она, — и начнём. Да поможет нам Господь.

* * *

У них получилось.

Бледный от потери крови, но живой, Дмитрий Михайлович спал на кушетке под капельницей.

Варя уставшая, но счастливая, стянула перчатки и маску, сбросила халат. Она обняла Фёдора, глаза её сияли. Он прижал девочку к себе, уткнулся в макушку, чувствуя, как тугой комок сдавил горло спазмом, стало тяжело дышать.

«Спасибо тебе, Господи, — мысленно взмолился он, — я не зря прожил свою жизнь»